Сейчас в трюме одессит Школьник - бывший шорник и партизан - пробрался к Миллеру, единственному моряку среди заключенных, попросил закурить и сказал:

- Ты моряк, ты знаешь устройство парохода.

- Ага,- ответил Миллер.

- Я решил такь (Школьник произнес это слово очень мягко). Надо потопить пароход вместе с той сволочью.- Школьник ткнул горящей папиросой вверх. - Открой кран, как он у вас зовется - кингстон или как иначе. Все одно нас убьют. Если пропадать, так кончим и их вместе. Такь.

- Кингстон не здесь,- равнодушно ответил Миллер.- К чему глупости? Их пластинка кончается, а из нас если десяток останется в живых, и то неплохо. Не устраивай массового самоубийства, Школьник, не делай паники.

- Такь! Такь! - с горечью пробормотал Школьник и отполз от Миллера.

Капитан всю ночь просидел у себя, не снимая пальто. Рассвет пришел поздно, только к восьми часам. В промерзлых каютах качался серый туман. За потными иллюминаторами все так же ревело море. На востоке, над необъятными пустынями Азии, желтела ледяная заря.

Капитан вышел на палубу. В кают-компании лежали на полу зеленые солдаты. Громадное и неуютное морское утро сочилось на их изжеванные шинели с трехцветными нашивками, на сваленные винтовки, на опухшие лица. Пахло блевотиной и спиртом. В грязном зеркале отражался вазон с высохшей фуксией.

Официант неизвестно зачем перетирал пожелтевшие чашки и накрывал столы хрустящими крахмальными скатертями. Застарелая привычка брала свое.

Он взглянул исподлобья на капитана и вздохнул. Да, кончились прекрасные плавания из Астрахани в Баку, когда даже он, официант, страдавший профессиональной мизантропией, шутил с пассажирами и трепал по головкам детей.

- Дожили, Константин Петрович! - Официант открыл дверцу пустого шкафа.- Может, водочки выпьете? Небось вся душа отсырела. Семкин вчерась в кубрике верно выразился: "плавучая виселица" мы, а не пароход "Николай".